“СОБАЧЬЕ СЕРДЦЕ”, ИЛИ КОЕ-ЧТО О ФАШИЗАЦИИ СОЗНАНИЯ

Автор:   Александр Дюков

Произведения М.А. Булгакова в настоящее время настолько хорошо изучены, что представляется весьма проблематичным сказать что-нибудь новое. Так кажется на первый взгляд, однако при внимательном рассмотрении мы можем увидеть, что подавляющее большинство статей о творчестве писателя носит ярко выраженный идеологический характер. Пожалуй, особенно этот идеологический характер понимания характерен для повести «Собачье сердце».

«Повесть «Собачье сердце» отличается предельно ясной авторской идеей, — пишет Виктор Лосев. – Коротко ее можно сформулировать так: свершившаяся в России революция явилась не результатом естественного социально-экономического развития общества, а безответственным и преждевременным экспериментом; а посему необходимо страну возвратить, по возможности, в ее прежнее состояние».[1] Это писалось в перестроечные годы, поэтому простим литературоведу мысль о том, что революция может явиться «результатом естественного социально-экономического развития общества», главное здесь другое: «вернуть в прежнее состояние». Остальное – для приличия. Эти приличия не сдерживают уже Всеволода Ревича: «Анализ в «Собачьем сердце» проведен не только художественный, но, если угодно – и классовый. Деклассированные пролетарии, которым в окружающей жизни ничего не дорого, не свято, с патологической злобой уничтожали себе подобных… Прохвоста удалось вернуть в естественное для него четвероногое состояние». Кому как, а мне от такой ненависти к собственным предкам становится не по себе. Не знаю, как предки Лосева и Ревича, а мои до революции были безземельными крестьянами, жили на 16 рублей в месяц ввосьмером, и если бы не революция, не было бы у меня в роду не военных, ни режиссеров, ни журналистов, ни вообще людей с высшим образованием. Возможно, моего рода вовсе бы и не было. Возвратить в естественное четвероногое состояние! Если перед нами не социальный расизм в самой явной и откровенной форме, то что тогда социальный расизм?

Весь вопрос заключается в том, навязано ли это толкование булгаковской повести насильственно или является действительно отражением заложенных в ней идей. Вопрос этот, конечно, носит характер чистого любопытства; в настоящее время прочтение повести a-la Ревич является каноническим. Не последнюю роль в этом сыграл знаменитый (и замечательно сделанный) фильм В. Бортко – смотреть в экран легче, чем читать и думать. Но все же давайте почитаем и подумаем.

Писалась повесть, как известно, в 1925 году. Это НЭП, по выражению Ленина – «вынужденное отступление». Послевоенный быт уже устоялся, жизнь более или менее наладилась. Конечно, три года мировой войны, а потом четыре года войны гражданской даром не прошли – голодно и холодно в Москве зимой. Строчки хрестоматийные: «Иная машинисточка получает по девятому разряду четыре с половиной червонца… Прибежит машинисточка, ведь за 4,5 червонца в «Бар» не пойдешь… Дрожит, морщится, а лопает. Подумать только: 40 копеек из двух блюд, а они оба этих блюда и пятиалтынного не стоят, потому что остальные 25 копеек заведующий хозяйством уворовал». Уворовал с идеологическим объяснением: «Теперь пришло мое времечко. Я теперь председатель, и сколько не накраду – все, все на женское тело, на раковые шейки, на Абрау-Дюрсо! Потому что наголодался я в молодости достаточно, а загробной жизни не существует». НЭП…

И вот в этом хаосе и разрухе читателю является профессор Преображенский. «Этот ест обильно и не ворует, этот не станет пинать ногой, но и сам никого не боится, а не боится потому, что вечно сыт». Профессор в шубе «на черно-бурой лисе с синеватой искрой», на холодном ветру улиц гигантскими буквами взметается его реклама: «Возможно ли омоложение?» Островок стабильности и благополучия в море советской действительности послевоенных лет. Чисто психологически к нему нельзя не испытать симпатии: вот человек, у которого все хорошо. И конечно, квартира. «Я один живу и работаю в семи комнатах, — ответил Филипп Филиппович. – И желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку… У меня приемная, заметьте, она же библиотека, столовая, мой кабинет – три. Смотровая – четыре. Операционная – пять. Моя спальня – шесть и комната прислуги – семь. В общем, мне не хватает…» Каким бальзамом падало на сердце перестроечного интеллигента эти слова. Вот чего, оказывается, лишил его проклятый советский строй – семикомнатной квартиры работника умственного труда. А у Преображенского эту квартиру еще только хотят отобрать – и читатель искренне поддерживал профессора в борьбе против домкома. Когда домкомовцы с позором покидают квартиру профессора, «пес встал на задние лапы и сотворил перед Филиппом Филипповичем какой-то намаз»; такой же намаз творили многочисленные читатели повести.

Однако, если взглянуть на повесть без предвзятости, то мы увидим, мягко говоря малоприличную картину. Благосостояние Преображенского базируется не на какой-нибудь научной или производительной деятельности; он не буржуй Саблин и не сахарозаводчик Полозов. Он обслуживает тех самых людей, которые неожиданно пришли к власти и решили, что пришло их время. Вспомним:  «сколько не накраду – все, все на женское тело, на раковые шейки, на Абрау-Дюрсо». Это аспект экономический. А Преображенский на украденные деньги обеспечивает высоким чиновникам физиологический аспект. Это не производительная деятельность, это – паразитирование на воровстве новой власти. «Похабная квартирка, — думал пес, — но до чего хорошо!»

Это простое соображение почему-то никому не приходило в голову; и когда профессор Преображенский с перекосившимся лицом («лицо Филиппа Филипповича перекосилось так, что тяпнутый открыл рот») произносит свою знаменитую речь о разрухе, — никому почему-то и в голову не приходит сказать: «Вы и убили-с». Потому что милейший Преображенский по сути является соучастником целого ряда финансовых преступлений, из-за которых, в частности, в столовой людей кормят тухлой солониной. «Он бы прямо на митингах мог деньги зарабатывать, — мутно мечтал пес, — первоклассный деляга. Впрочем, у него и так, по-видимому, денег куры не клюют…»

Представим, как должны были глядеть на профессора коммунисты из профкома; как бы не относится к Швондеру, нельзя не признать его искренность. Да, именно так: «Мы, управление дома, — с ненавистью заговорил Швондер…» Ненависть, надо сказать, обоснованная. И знаменитое: «а вы не любите пролетариат» — лишь жесткая констатация факта. Швондер оказался человеком мстительным и жестоким, он сполна отмстил профессору за унижение, которому тот его подвергнул. Надо признать, что председатель домкома – весьма несимпатичная личность; в жизни от таких стоит держаться подальше.

Конечно, профессор – не откровенный «деляга»; много позже, доведенный Шариковым, он признается: «Я заботился о совсем другом, об евгенике, об улучшении человеческой породы. И вот на омоложение нарвался! Неужели вы думаете, что я из-за денег произвожу их? Я ведь все-таки ученый…» Слово «евгеника» заставляет насторожиться; естественно, в фильме Бортко оно не упоминается. Как и следующий пассаж Преображенского: «Человечество… в эволюционном порядке каждый год упорно, выделяя из массы всякой мрази, создает десятками выдающихся гениев, украшающих земной шар». Перед нами — обоснование фашизма, только не расового, а социального. Есть гении, а есть масса всякой мрази. Мразь — большинство.

Когда драматург В. Розов высказал мысль о том, что Преображенский виноват в появлении шариковых, эта идея была охарактеризована Всеволодом Ревичем как «своеобразная» и «шокирующая». Было даже заявлено, что это противоречит фактам повести и замыслу Булгакова. Неужели Всеволод Ревич не читал, например, вот этого? «Пес здесь возненавидел больше всего тяпнутого и больше всего за его сегодняшние глаза… Они были настороженные, фальшивые, и в глубине их таилось нехорошее, пакостное дело, если не целое преступление…

— Спит? – спросил Филипп Филиппович.

— Хорошо спит.

Зубы Филиппа Филипповича сжались, глазки приобрели остренький колючий блеск, и, взмахнув ножичком, он метко и длинно протянул по животу Шарика рану. Кожа тотчас разошлась, и из нее брызнула кровь в разные стороны. Борменталь набросился хищно, стал комьями ваты давить Ширикову рану… Филипп Филиппович полоснул второй раз, и тело Шарика вдвоем стали разрывать крючьями, ножницами, какими-то скобками… Филипп Филиппович вертел ножом в теле, потом крикнул: «Ножницы!»… Затем оба заволновались, как убийцы, которые спешат.

— Нож! – крикнул Филипп Филиппович.

Нож вскочил ему в руки как бы сам собой, после чего лицо Филиппа Филипповича стало страшным… Филипп Филиппович был положительно страшен. Сипение вырывалось из его носа, зубы открылись до десен. Он ободрал оболочки мозга и пошел куда-то вглубь…» Три страницы, которые невозможно читать без содрогания, позиция автора ясна абсолютно – но нет, Виктор Лосев, упорно ставит слово «злодеи» в кавычки. И, вслед за Борменталем, все повторяют: «Не имеет равных в Европе… Ей-богу!» Да уж, второго такого трудно найти.

Подойдем к делу с другой стороны. Человек подобрал с улицы пса, кормил его, ухаживал за ним – а когда подошло время, хладнокровно убил. Вся русская литература, вся отечественная духовная традиция, все рассуждения о том, что «мы в ответе за тех, кого приручили» – побоку. Когда потом чудом выживший Шариков косноязычно говорит: «Ухватили животную, исполосовали ножиком голову, а теперь гнушаются! Я, может, своего разрешения на операцию не давал. А равно и мои родные. Я иск, может, имею право предъявить!» – он прав как с точки зрения чисто человеческой, так и с юридической. Однако ни Преображенский, ни литературоведы этой правоты не ощущают.

Откровенно говоря, результат эксперимента профессора Преображенского симпатичен мне не более, чем сам профессор. Все отрицательные характеристики Шарикова, все его «отнять и поделить» – отвратительны. Проблема, однако, заключается в другом. «Вы стоите на самой низшей ступени развития, — перекричал Филипп Филиппович, — вы еще только формирующееся, слабое в умственном отношении существо, все ваши поступки чисто звериные… Ну вот-с, — гремел Филипп Филиппович,  — зарубите себе на носу… что вам надо молчать и слушать, что вам говорят! Учиться и стараться стать хоть сколько-нибудь приемлемым членом социального общества!» Воспитание, возможно, сделало бы из Шарикова «хоть сколько-нибудь приемлемого члена социального общества»; этого шанса, однако, ему не предоставили.

Сам Преображенский, поняв, в какую ситуацию он попал, заметно мучается. Он «московский студент, а не Шариков», воспитан в старое время и свою ответственность за созданное им существо отлично понимает, чем и терзается. Совершить убийство для Преображенского — тяжелый груз на совесть, несмотря на все его мировоззрение. Но у него есть ученик. 

Борменталь — человек уже другой эпохи. В годы Смуты он испытал многое: «Филипп Филиппович, — прочувствованно воскликнул он, — я никогда не забуду, как я полуголодным студентом явился к вам и вы приютили меня на кафедре». И теперь Борменталь четко знает, что надо делать, и никакие старорежимные ограничения для него не существуют: «Ведь в конце концов это ваше собственное экспериментальное существо». Наконец, Борменталь вооружен той самой профашистской идеологией, которую (возможно бессознательно) формулирует Преображенский — и истово верит ей. «Вы великий ученый, вот что, — молвил Борменталь, глотая коньяк. Глаза у него налились кровью». И, главное, он готов воплотить эти идеи в жизнь.

«Филипп Филиппович в ужасе метался от шкафа к кушетке. На ней, распростертый и хрипящий, лежал заведующий подотделом отчистки, а на груди у него помещался хирург Борменталь и душил его беленькой малой подушкой». Это повторное убийство (именно как убийство характеризует Булгаков обратное превращение Шарикова в собаку) оправдывается литературоведами; даже педантичная Мариэтта Чудакова считает, что «у доктора нет иной возможности выключить Шарикова из социальной жизни, куда он сам его невольно включил, начав эксперимент над природой человека».

И вот результат: «Серые гармонии труб грели. Шторы скрыли густую пречистенскую ночь с ее одинокую звездою. Высшее существо, важный песий благотворитель сидел в кресле, а пес Шарик, привалившись, лежал на ковре у кожаного дивана… Пес видел страшные дела. Руки в скользких перчатках важный человек погружал в сосуд, доставал мозги. Упорный человек, настойчивый, все чего-то добивался в них, рассматривал и пел:

— “К берегам священным Нила…”»

Образы профессора Преображенского и доктора Борменталя, встающие перед непредвзятым читателем – образы идеолога и практика идей сверхчеловека. Образы, для традиционного российского менталитета омерзительный даже больше, чем мерзопакостный Швондер и «пролетарий» Шариков. Они – всего-навсего носители хаоса, в который погрузилась страна. Преображенский и Борменталь – носители новой антицивилизационной идеи сверхчеловека. Идеи, в основе своей фашистской.

Дело, однако, даже не в этом. Современные литературоведы с завидным единодушием считают, что основная идея повести – идея о необходимости возвратить страну и народ в «первобытное состояние». Мне совсем не кажется, что это – основная идея произведения Булгакова; однако то, что она в повести все-таки присутствует – несомненно. И меня волнует другое – действительно ли эта идея в послевоенной Советской России, как нам пытаются внушить, слышалась явно и отчетливо?

Потому, что если эта идея мелькает у отдельного человека, испуганного наступившим хаосом – это одно, а если она становится символом веры какой-либо группы и начинает целенаправленно воспроизводиться – это совсем другое. Мы видели, как в конце 80-х гг. ХХ века идея о том, что народу – место у ног высшего существа (если цитировать Булгакова; преступники это выражают куда менее изящно) овладела немалой частью творческой интеллигенцией; вполне ясно, что от людей, так ненавидящих своих соотечественников, следует держаться подальше. Их сознание фашизировано. Но имело ли что-нибудь подобное место в 20-х гг. – пусть даже среди проигравших «белых»? Было ли фашизировано их сознание?

ОКОНЧАНИЕ  И ПОЛНЫЙ ТЕКСТ СТАТЬИ: http://www.obsudim.net/creation/7.htm

[1] «Собачье сердце» и статья В.И. Лосева цитируются по изданию: Булгаков М.А. Из лучших произведений / Предисл. и коммент. В. Лосева. М.: ИЗОФАКС, 1993; статья М.О. Чудаковой по изданию: Булгаков М.А Две повести, две пьесы / Послесл. М.О. Чудаковой. М.: Наука, 1991; работа В.И. Ревича по: Ревич В.А. Перекресток утопий: Судьбы фантастики на фоне судеб страны. М.: Ин-т востоковедения РАН, 1998.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*