ВЗРЫВЫ

Автор: Манчук Андрей

Глаза приезжих всегда по-другому смотрят на знакомый вам город — и столица России не является в этом смысле исключением. Оказываясь здесь не чаще одного или двух раз в год, каждый раз обращаешь внимание на то, чем, наверное, вряд ли можно удивить москвичей — будь то запредельно высокие цены, тревожные сообщения о «подозрительных посторонних предметах» в московском метро или вездесущие милицейские патрули. Пострадавшая от взрыва станция «Парк культуры», куда я приехал вчера, чтобы пройти на выставку работ Александра Дейнеки, уже тогда казалась серой от шинелей милиционеров — хотя их собрали в подземке всего лишь по случаю рядового футбольного матча.

Поездка из Киева на совещание в редакцию Рабкор.ру не предвещала, что мне придется писать колонку по незапланированной теме, и прямо в Москве. И уж тем более я не подозревал, что эта тема коснется трагических событий этого дня. Глядя со стороны, кажется, что огромный город сильно изменился в последние десять лет — однако все эти изменения следуют логике социально-экономических процессов, давно начавшихся в столице «периферийной империи». В ней стало еще больше кричащей роскоши и больше тихо стонущей нищеты, больше показушной морали и больше открытого цинизма — ведь эти крайности всегда определяют друг друга в развитии основанного на них рыночного общества. Однако террористические акты продолжают происходить здесь с катастрофической «стабильностью», все так же являясь острым болевым симптомом общественной жизни России.

Очевидно, что причины ее «террористического синдрома» имеют глубокие социальные корни, а вовсе не сводятся к «враждебной деятельности» исламских фундаменталистов, руками которых, судя по всему, был совершен нынешний теракт.Спор в интернет-сети, по-существу, идет лишь вокруг того, кто мог бы стоять у них за спиной: иностранная закулиса, как это утверждают сейчас добрые российские патриоты, или российский режим, желающий сплотить общество страхом, сбив волну акций протеста страдающих от кризиса граждан — о чем говорит оппозиция во главе с ее либеральной верхушкой.

В реальности сюжеты этих двух версий могут быть самым причудливым образом тесно переплетены между собой — однако попытки рассуждать на подобную тему были бы всего лишь очередными экскурсами в область конспирологии. Факт в том, что терроризм несомненно является одним из самых популярных и действенных видов политических технологий наших времен. Он позволяет мгновенно манипулировать мнением миллионов людей, требующих сейчас в интернете «казни и мести» для предполагаемых «исламских террористов» — точно также, как этого требовали граждане «суверенной демократии» Джорджа Буша в сентябре 2001 года. Однако эта манипуляция стала возможной благодаря конкретным материальным предпосылкам. Сегодня среди них стоит выделить бедность и бесправие жителей российской периферии, которая дополнительно усугубляется на Кавказе грубым политическим террором правящих там именем Москвы элит. Именно это сочетание социального кризиса и политического бесправия формирует отчаявшихся, темных, фанатичных людей, которых без труда направляют на преступления самые разные заинтересованные в этом силы. Тогда как исламизм служит здесь не более чем идеологической упаковкой для террора, имеющего под собой совсем не религиозную и не этническую подоплеку.

А, между тем, теракты с выраженным «кавказским следом» позволяют переводить социальное недовольство во вспышки обывательской ксенофобии, уже выплеснувшейся в рефлексии российской блогосферы:

«Сегодня выходила из подъезда и уборщица-таджичка при виде меня сжалась в комок и судорожно заелозила тряпкой по полу, стараясь не встретиться со мной взглядом. Я уже прямо чувствую ту страшную волну народного гнева, которая обрушится в ближайшие дни и часы на всех говорящих с акцентом, на всех со смуглой кожей, немосковской пропиской и просроченной регистрацией. На всех этих несчастных торговцев в палатках, дворников и прочий мелкий, безропотный и запуганный восточный люд».

Основанное на неравенстве и на порожденном им страхе общество — а Россия на деле мало чем отличается здесь от общества «западных демократий», — легко и покорно поддается этому манипулированию. Оно дежурно проклинает организаторов терактов — и в то же время, само относится к его жертвам с презрением и цинизмом. «Теракты, евсюковщина и сытое самодовольство «нулевых» напрочь обесценило человеческую жизнь. На это призрение к чужой человеческой жизни накладывается цинизм мегаполиса. Здесь воюют за место под солнцем. И ради этого готовы на боль. Мейнстримовское офисное настроение — «мамки новых нарожают», «в метро ездит быдло», и т.д. Не происходит никакой идентификации с общей бедой — «это не про нас», «пронесет, повезет». На похороны артистов, веселые и благотворительные акции приходит больше людей, чем на мероприятия, посвященные прошлым терактам. «Митинги скорби», подобные тому, что состоялся на Васильевском спуске вскоре после Беслана, собирают сапогом, сгоняя на него бюджетников — пишет у себя в блоге Константин Батозский. А массовая циничная спекуляция московских таксистов, взвинтивших цены на проезд в парализованном аварией центре служит исчерпывающей иллюстрацией к этим словам. Так же, как и мошеннические призывы перечислять деньги с телефонов на фиктивные благотворительные счета. Центральные телеканалы перемежали новости о трагедии с развлекательными программами и рекламой, и даже фондовый рынок отразил случившееся незначительным спадом. «Значит этот уровень терроризма (прошлый теракт с «Невским экспрессом» был всего 5 месяцев назад) уже заложен в ценах и инвестиционным климате в России» — справедливо указывают на это в сети.

Страх перед террором — это всего лишь очередной страх в ряду множества социальных фобий, среди которых достаточно вспомнить страх потерять работу или вклад в прогоревшем банке, страх перед криминалом и беспределом милиции, страх быть обманутым государством или базарной торговкой, страх перед болезнью и нищенской старостью. А также страх перед бедностью и последующим за ней падением по ступеням социальной лестницы — который служит общим знаменателем ко всему этому перечню. Но этот страх, позволяющий управлять обывателями в Москве, Лондоне и Нью-Йорке, не является изобретением нынешних политических хозяев Кремля. Бедность, бесправие и социальные диспропорции между мегаполисами и нищей глубинкой, поставляющей для них дешевую рабочую силу, сформировались еще в допутинские времена, о которых откровенно вздыхают сейчас российские либералы. И новые российские правители только усовершенствовали технологию борьбы за политическую власть, брутально использованную Ельциным в 1993 году в центре Москвы. А спустя год после этого акта неприкрытого политического террора страна вступила в чеченскую войну, эхом которой стали сегодняшние теракты. Лидеры российских либералов представляют собой одну из двух голов, растущих из одного куриного туловища российской буржуазии. Их критике действий российской власти можно доверять лишь в том смысле, что, придя к власти, они будут действовать теми же самими методами.

Спустя небольшое время, общество равнодушно забудет об очередных кровавых терактах — ведь жизнь в стране Баркова, Кадырова, Чубайса и Евсюкова действительно делает людей привычным к чужим смертям. Однако даже внешний взгляд на нынешнюю жизнь российской столицы показывает, что происходящие в ней процессы однажды могут вызвать взрывы совершенно иного рода. Ведь, согласно определению, взрыв представляет собой процесс с выделением значительного количества энергии — которую в изобилии накопил сегодня город особняков на «Золотой миле» и общежитий для гастарбайтеров, город владельцев оборудованных мигалками лимузинов и обывателей, несущихся утром в постылый офис, навстречу своей смерти в переполненном человекомассой метро. Эти взрывы однажды могут смести не только нынешний российский режим, но и либеральных оппозиционеров, пытающихся оседлать направленные против него протесты.

Рабкор.Ру

ЗА ПРЕДЕЛАМИ НАЦИЙ?

Автор: Михаэль Леви

i4_193146_522_s20805 Если социалистический интернационализм противостоит националистической идеологии, это вовсе не означает, что он отрицает исторические и культурные традиции нации. Так же как интернационалистское движение в любой стране говорит на национальном языке, оно также вынуждено говорить на языке национальной истории и культуры; в первую очередь, это, конечно же, касается угнетенных культур. Ленин осознавал, что любая культура и любая национальная история содержит демократические, прогрессивные, революционные элементы, которые должны быть впитаны социалистической культурой рабочего движения, и реакционные, шовинистические и обскурантистские элементы, с которыми нужно бескомпромиссно бороться. Задача интернационалистов в том, чтобы сочетать историческое и культурное наследие мирового социалистического движения с культурой и традицией своего народа, в их радикальном и освободительном измерении – которое часто деформировано буржуазной идеологией, скрыто или погребено под официальной культурой правящих классов. Так же как марксисты в своей революционной борьбе должны учитывать решающее значение национальной специфики их социальной формации, в своей идеологической борьбе они не могут игнорировать национальное своеобразие собственной культуры и истории. Именно так поступал Сандинистский фронт национального освобождения в Никарагуа, связывая марксизм с наследием Сандино, радикальной традиции, живущей в коллективной памяти никарагуанского народа. Сходные процессы имели место на Кубе с демократической и антиимпериалистической традицией, представленной Хосе Марти, и в Северной Америке с индейским бунтарским прошлым, олицетворяемом Тупак-Амару.

Если социализм, в марксистском смысле – бесклассовое и безгосударственное общество – может существовать только в общемировом масштабе, то каким будет место наций на будущей «Социалистической матери-Земле»? Это отнюдь не утопический и не бесполезный вопрос, поскольку интернационалистская природа конечной революционной социалистической цели должна вдохновлять, насколько это возможно, сегодняшние формы борьбы. Для исторического материализма, государство-нация не есть вечная категория: она не вытекает ни из «человеческой природы», ни из какого-либо биологического закона природы (тезис, отстаиваемый некоторыми ультрареакционными «социобиологами», заявляющими, что вывели феномен нацию из «территориального принципа» некоторых животных особей»). Государство-нация существовало не всегда и ничто не заставляет полагать, будто оно просуществует вечно. Короче говоря, это исторический продукт, который может быть преодолен историей.

Необходимость некоторой формы структурированной (или «институциональной») организации есть универсальная потребность всех цивилизованных человеческих обществ. Организация может принимать как национальные формы, так и инфранациональные (кланы, племена), либо сверхнациональные (религиозные организации). Средневековая Европа – характерный пример социальной и политической организации, сочетающей местные структуры, которые являлись «донациональными» (феодальные поместья, княжества) и универсалистические структуры, которые являлись «транснациональными» (Священная Римская империя, Церковь). Современное государство-нация возникло в 14-15 веках – с подъемом капитализма и образованием национального рынка – а точнее, в процессе разрушения/разложения двух указанных не-национальных структур. Таким образом, не существует априорных аргументов, отрицающих возможность будущего нового сверхнационального человеческого общества, Мировой социалистической республики, которая, объединяя людей экономически и политически, сведет нацию по существу к её культурному измерению. Универсальная культура, которая возникнет в этих условиях, будет мирно сосуществовать с богатым разнообразием национальных культур.

Этот пункт был довольно противоречив в марксизме 19 века. Можно найти две основных тенденции: 1) Те, кто приветствовал (или полагал неизбежной) будущую ассимиляцию всех наций в универсальной общей социалистической культуре: Каутский, Ленин, Сталин, Паннекук, Штрассер. Теория Каутского о едином интернациональном языке – ясное выражение этой позиции. 2) Те, кто верил в свободное развитие всех национальных культур в объединённой универсальной общности: Бауэр, Троцкий и Люксембург. Например, Троцкий писал в статье 1915 года: «Нация – активный и постоянный фактор человеческой культуры. А при социалистическом строе нация, освобожденная от пут политической и экономической зависимости, будет призвана играть фундаментальную роль в историческом развитии». Третья позиция, — «национальный нейтралитет», была намечена Владимиром Медемом, лидером еврейского Бунда. Она состояла в следующем — невозможно предсказать, приведёт ли будущее развитие к растворению еврейского народа. В любом случае, марксисты не должны ни тормозить, ни подталкивать это процесс, им стоит оставаться нейтральными. Если обобщить эту позицию и отнести её ко всем национальным культурам (чего Медем не сделал), то можно развить оригинальную и новаторскую концепцию этой проблемы.

В любом случае, с социалистической, революционной и демократической точки зрения наиболее важно, что никакая интернационалистическая политика не может быть основана на отрицании, подавлении, запрете или ограничении прав нации на самоопределение и собственное развитие.

Из статьи М. Леви “Национализм и интернационализм”

ХРОНИКИ ГОРОДА ЗЕРО

Буржуазное государство вовсю готовится к очередному наступлению на социальные права трудящихся, правительство обещает «непопулярные реформы», страну ожидают повышение пенсионного возраста и рост цен на коммунальные услуги, новый Трудовой кодекс может узаконить неограниченную трудовую неделю, но это всё, конечно же, ерунда. Наш город живёт своей, особенной жизнью. И интересуют его, судя по сообщениям местных СМИ, совсем другие темы.

942467_v-ad_jpg_450x450_q85Вот, например, уже несколько недель бушуют страсти по одесской юморине. Напомним, что глава местной епархии православной церкви (московского патриархата) митрополит Агафангел обратился к городским властям с просьбой перенести сие мероприятие, дабы "не омрачить Крестный путь и страданий Христа", поскольку в этом году 1 апреля выпадает на Чистый четверг. Надо сказать, что в Полтаве под давлением церковников, мероприятия ко дню смеха и дню рождения Гоголя, в том числе традиционный карнавал в Диканьке, таки отменили. Но одесские власти внезапно проявили твёрдость. Сославшись на то, что Украина, мол, светское государство (надо же, вспомнили!), что одесситам без юморины никак, что собравшиеся на празднество люди не поймут и могут взбунтоваться (да-да, прям так и сказали!), мэрия заявила, что переносить день дурака не будет. Было бы конечно интересно понаблюдать за толпой одесситов и гостей города с накладными ушами и надувными молотками, штурмующими горсовет под скандирование «Верните юморину!». Оппозиция не преминула обвинить городские власти в оскорблении чувств православных, а такая структура, как «отдел религиозного образования, катехизации и миссионерства» одесской епархии начала борьбу с днём смеха методами наглядной агитации, призывая не подвергать опасности души (см. http://timer.od.ua/?p=60292). Власти держат оборону. Церковно-юмористические разборки продолжаются. Честно говоря, одесская юморина давно уже превратилась в УГ, посему приверженцами сего празднества мы не являемся, тем не менее, всё более усиливающиеся попытки церкви вмешиваться в светские дела не могут не тревожить. В то же время, мы прекрасно понимаем, что «принципиальная» позиция мэрии продиктована никак не заботой о сохранении светского характера государства, но собственными бизнес-интересами. В конце концов, Одесса оказалась единственным городом в Украине, в котором дважды (в 2008 и 2009) было запрещено проведения «Марша свободы» под лозунгами декриминализации (даже не легализации!) лёгких наркотиков. Так что вольнодумство городских чиновников достаточно выборочное.

Ещё одна модная тема – пляски вокруг нового министра образования Дмитрия Табачника. В ответ на активизацию украинско-националистических молодёжных организаций, требующих отставки вышепоименованного субъекта, местные юные русские патриоты из «Колокола» и «Дозора» начали сбор подписей в его поддержку. В субботу митинг в защиту Табачника провела молодёжка Партии регионов, под весьма доставляющими лозунгами, как-то «Табачник – министр, реформатор и творец», «Табачник – наше будущее» и т.п. При этом объяснить, в чём же это будущее заключается, и что же такое собирается реформировать и творить министр, никто из участников кампании не в состоянии. Редакция «Помидора» в «табачном» вопросе поддерживает позицию независимого студенческого профсоюза «Пряма дія» (с ней вы можете познакомиться на нашем блоге — http://pomidor.blox.ua/2010/03/TABAChNIK-SPRAVA-NE-V-NOMU.html). Акции «за» и «против» Табачника ничего общего не имеют со студенческими интересами, студентов в который раз пытаются использовать в политических игрищах. К счастью, большинство одесских студентов, кажется, это понимает – во всяком случае акции и противников, и сторонников министра нельзя назвать массовыми.

Принадлежащие разным буржуазным группировкам СМИ, как провластные, так и оппозиционные, всячески пытаются переключить внимание граждан на эти и другие подобные темы. Значит – следует ожидать значительного ухудшения социально-экономического положения. Ведь зрелища, по мнению правящего класса, — неплохой заменитель хлеба.

ВО ИМЯ “СТОЛКНОВЕНИЯ ЦИВИЛИЗАЦИЙ”

Ислам против христианской цивилизации? — Излюбленный миф правых опровергает Тарик Али в статье «Во имя “столкновения цивилизаций”»

Автор: Тарик Али

Теракты 11 сентября 2001 года с новой силой укрепили теории, отдающие первенство «культуре» как способу объяснения мира. Согласно этим теориям, конфликты определяются не социальным, политическим или экономическим измерениями, а принадлежностью к большим культурным ареалам, борющимся за установление своей гегемонии.

Из ящика Пандоры, открытого американской империей, все еще выскальзывают чудовища. Они разлетаются по всему миру, и Соединенные Штаты неспособны их контролировать. Начиная с 11 сентября, подобное чудовище обосновывается на телеканалах, вещающих об угрозе, которую якобы представляют «варвары» для глобальной капиталистической цивилизации.

В 1993 году Самюэль Хантингтон, когда-то работавший в администрации Линдона Джонсона экспертом по предотвращению восстаний во Вьетнаме, потом директором Института стратегических исследований в Гарварде, опубликовал ставшее знаменитым «Столкновение цивилизаций». Книга была задумана как очерк против его соперника, теоретика при госадминистрации Френсиса Фукуямы, отстаивающего идею о «конце истории». Для Хантигтона падение Советского Союза положило конец всем идеологическим спорам, но не истории. Повестку дня в мире будет определять культура, а не политика или экономика.

Он выделил восемь культур: западная, конфуцианская, японская, исламская, индуистская, православно-славянская, латиноамериканская и, возможно, африканская (он не до конца уверен в цивилизованности Африки!). Каждая воплощает различные системы ценностей, символизируемые религией – «несомненно, центральной силой, мотивирующей и движущей народами». Основная линия раскола проходит между «Западом и всеми остальными», поскольку только Запад ставит во главу угла «индивидуализм, либерализм, конституцию, права человека, равенство, свободу, право, демократию, свободный рынок». Вот почему Запад (то есть США) должен быть готов с оружием в руках защищать свои ценности против соперничающих цивилизаций, а именно против двух самых опасных: исламской и конфуцианской, которые, если объединятся, будут нести потенциальную угрозу западной цивилизации. И Хантингтон приходит к выводу: «Мир не представляет одно целое. Цивилизации объединяют и разъединяют человечество… Кровь и вера – вот что объединяет людей, вот за что они борются и за что умирают». Усама бин Ладен охотно подписался бы под такой декларацией.

Упрощенный, но «политкорректный», этот анализ стал удобным идеологическим прикрытием для руководства Белого Дома. Если ислам и представляет главную угрозу, то по той причине, что Иран, Ирак и Саудовская Аравия владеют большей частью мировой нефти. Тогда Исламской Республике Иран исполнилось четырнадцать лет, и она выступала против «большого сатаны» (США); война в Персидском заливе (1990-1991) и последующие события нанесли удар по иракской мощи, но на их фоне Саудовская Аравия оставалась тихой гаванью, со своей монархией, защищаемой американскими войсками. «Западная цивилизация», по случаю поддержанная своими конфуцианскими и православно-славянскими коллегами, устроила медленную смерть десяткам миллионов иракских детей, лишенных питания и медикаментов из-за санкций ООН…

По поводу этих заявлений нужно сказать, главным образом, две вещи. Во-первых, ислам никогда не был монолитным. Различия между сенегальскими, китайскими, индонезийскими, арабскими или ближневосточными мусульманами даже существеннее, чем различия, отличающие их от немусульман той же национальности. За прошедший век мусульманский мир перенес столько же войн и революций, сколько все другие общества.

Семидесятилетний конфликт между США и СССР не оставил нетронутой ни одну «цивилизацию». Коммунистические партии пользовались массовой поддержкой не только в лютеранской Германии, но и в конфуцианском Китае и мусульманской Индонезии. В 20-30-х гг. космополитические призывы марксизма и популистский вызов Бенито Муссолини и Адольфа Гитлера разделили арабских интеллектуалов точно так же, как и их европейских товарищей. Либерализм, воспринятый как идеология Британской империи, пользовался тогда меньшей популярностью. Ныне фундаменталисты могут рассматриваться как мусульманская версия французского Национального фронта или неофашистов из итальянского правительства. Одним из самых любимых западных идеологов для некоторых мусульманских мыслителей, строящих радикальный ислам, является Алексис Каррель, французский сторонник евгеники и милый сердцу лепеновцев петенист.

Во-вторых, после Второй мировой войны Соединенные Штаты поддерживали самые реакционные элементы, используя их как бастион против коммунизма или прогрессистского национализма. Часто они вербовали союзников среди религиозных фундаменталистов: «Братьев-мусульман» против Гамаль Абдель Насера, «Сарекат ислам» против Сукарно в Индонезии, «Джамаат-и-Ислами» против Беназир Бхутто в Пакистане, позже в Афганистане бин Ладена и других против светского коммунистического лидера Мохаммеда Наджибуллы, которого в 1996 г. моджахеды вырвали из убежища (здание представительства ООН в Кабуле), и талибы казнили его, повесив труп на автокране, отрезав и растоптав половые органы в грязи (кстати, ни один западный правитель не выразил своего возмущения).

Единственное исключение – Багдад и Тегеран. В 60-е годы Ирак не представлял необходимой почвы для создания религиозной политической группы. Самой популярной силой в стране была коммунистическая партия, хотя речь о ее власти не шла. Вашингтон поддерживал мафиозное крыло Бааса и помогал истреблять коммунистов и активистов рабочих профсоюзов. Этим занимался Саддам Хуссейн, в виде вознаграждения его снабжали оружием и коммерческими контрактами вплоть до его фатальной ошибки в августе 1990 г.

В Иране Запад поддерживал шаха, однако последний вел себя деспотически, попирал права народа, прибегая к пыткам и депортациям, уничтожил (коммунистическую) партию Тудех. Политическим запустением воспользовались религиозные организации: возглавив народное восстание, свергнувшее монархию в 1979 г.

На Ближнем Востоке Запад развивает свою стратегию, опираясь на Саудовскую Аравию и Израиль. Первая кардинально изменяется после открытия нефтяных залежей и основания в 1930-х американского нефтяного гиганта Aramco, нуждавшегося в местном государстве для защиты своих интересов. В то время саудовцы с победой окончили жестокую гражданскую войну между племенами Хиджаза (запад Аравийского полуострова). Таким образом, восторжествовала особенно жесткая и ультраконсервативная тенденция в исламе – ваххабизм, от имени ее основателя Мухаммада Абд-аль-Ваххаба.

Ваххабизм, проповедуя достоинства постоянного джихада против исламских модернизаторов и неверных, навязывает себя с 1744 г., объединившись с Мухаммедом ибн Саудом, также желавшим использовать эту страстную веру с целью военных завоеваний. Превратившись в 1932 г. в государственную религию Саудовской Аравии, где она властвует во всех социальных структурах, ваххабизм экспортируется с помощью нефтедолларов, финансируя фундаментализм во всем мусульманском мире, включая религиозные школы в Пакистане.

Вторая опора – Израиль, самый надежный форпост Соединенных Штатов в регионе. До определенного времени мусульмане и евреи сохраняли здесь относительно гармоничные отношения. В мусульманской Испании евреи находились даже под защитой государства. Так же поступил и Саладин, разрешив жить мусульманам и евреям бок обок в Иерусалиме.

После католической реконкисты и изгнания евреев из Испании они нашли гостеприимство в оттоманской империи. Так называемая Накба («катастрофа») 1948 г., апогей противостояния между палестинцами и еврейскими иммигрантами в период между двумя мировыми войнами, обозначила первый настоящий разрыв в отношениях евреев и арабов.

Охваченные скрытым чувством вины по отношению к изгнанным палестинцам, израильские лидеры становились все более воинственными и нетерпимыми; они с радостью исполнили свою роль в 1956 г. (Суэцкая война), в 1967 г., 1982 г. (война в Ливане) и в наше время.

Опасаясь дестабилизировать своего главного военного союзника в регионе, Запад оказался совершенно неспособным гарантировать создание жизненного и независимого палестинского государства. Эта неудача подпитывает недовольство арабо-мусульманского мира, особенно в Египте и Саудовской Аравии, откуда происходят некоторые террористы, ответственные за трагедию 11 сентября. Это говорит о том, что глубинная причина нынешнего кризиса коренится в стратегии и экономической политике Запада, вдохновляемого двойными стандартами.

Перевод Андрея Репы по изданию: Tariq Ali, Au nom du «choc des civilisations», Maniere de voir / Le Monde diplomatique, avril-mai 2009. # 104. P. 91-93.

http://www.vpered.org.ru/comment193.html

ТАБАЧНИК? СПРАВА НЕ В НЬОМУ

tab Останнім часом однією з топ тем стала так звана „АнтиТабачна” кампанія. Нового міністра звинувачують в антиукраїнській позиції та, відповідно, вимагають його відставки. Втім, наскільки дав зрозуміти сам новоспечений голова міністерства – у відставку він не збирається.

Спостерігаючи за дискусією навколо нового міністра освіти та науки, складається дивне враження. Можна подумати, що сучасний студент та викладач змушений обрати одну зі сторін: „за” чи „проти” Табачника. Але чи справді студентський інтерес може бути висвітлений в рамках такої дихотомії? Чи зводиться він до однієї з цих позицій?

Справа в тому, що подібний дискурс фактично нівелює можливість вигідної студентам позиції. Позиція ж студентства (як досить великого класу зі своїми інтересами) не заключається у виборі „про російського” чи „про українського” міністра. Вона взагалі не заключається в персоналіях хай то Вакарчука чи Табачника.

Проблеми нашої освіти системні. Студентство як соціальна група не є суб’єктом, тобто не відстоює Свій інтерес – ось проблема, яку треба вирішувати. Ми фактично не впливаємо ні на що в цій країні, в той час як чиновник та ректор мають майже абсолютну владу над нами. Скільки буде коштувати навчання, чи будуть платити стипендію, що саме та як ви будете вивчати – це все вирішується чиновниками.

Боротьба за „правильного” міністра – це не наша боротьба. Ми маємо формулювати свою позицію. Вона має заключатися у відстоюванні своїх прав, у розширенні реального студентського самоврядування, реальних студентських свобод:

— Освіта має бути доступною для всіх. Фактичний та формальний майновий ценз мають бути подолані.
— Підвищення стипендій має бути прив’язане до підвищення прожиткового мінімуму та мінімальної заробітної плати.
— Проживання в гуртожитках має залишатися правом, а не послугою.
— Механізм вступної кампанії має формуватися на основі поглядів абітурієнтів та батьків.
— Система викладання та оцінювання має формуватися самим викладачами та студентами

Ось лише деякі з питань, якими ми всі маємо займатися. Граючи ж на руку політиканам – ми захищаємо їх інтереси. Дивіденди в такому разі збере чиновник, адже все залишиться на своїх місцях. Його владі над нами нічого не загрожуватиме.

студентська профспілка "Пряма дія"

Technorati Теги: ,

СЕКТАНТЫ

Автор: Кагарлицкий Борис

Некоторое время назад Александр Тарасов написал, что левого движения в России нет, а есть только отдельные личности, придерживающиеся левых взглядов. Сначала я с ним спорил, но по здравому размышлению склонен согласиться. Движение не только предполагает наличие если не массовости, то хотя бы какой-то критической массы людей со схожими взглядами и интересами, но и невозможно в отрыве от конкретной повседневной деятельности, направленной на решение конкретных тактических, политических, а в идеале — стратегических проблем. И дискуссия внутри движения строится именно вокруг этих проблем — как лучше их решить.

Ничего подобного у нас сегодня нет.

Показательна дискуссия, развернувшаяся среди российских левых во время грузинской войны. Споры сводились к вопросу о том, допустимо ли поддержать российский империализм против американского, либо наоборот. Или же следует занять равноудаленную позицию, осудив обе стороны? Только вот беда, ни российскому, ни американскому империализму ни наша поддержка, ни наше осуждение не причиняли ни вреда, ни пользы. А гордое осуждение обеих сторон могло лишь доставить моральное удовлетворение нам самим. И при этом никто не собирался даже подумать о том, как использовать сложившуюся ситуацию для того, чтобы продвинуть нашу собственную повестку дня. Поскольку никакой собственной повестки дня вообще не было. Не удосужились выработать.

Попросту говоря, политической дискуссии не было. Тактики нет, потому что нет стратегии. А стратегии нет, поскольку нет ни малейшего интереса к политике и к реальному преобразованию общества.

Комфортабельная позиция ни за что не отвечающего и морально безупречного критика может быть поставлена под вопрос лишь появлением ещё более принципиальных и ещё более безответственных критиков, а потому единственная реальная борьба, имеющая какой-то практический смысл и ставящая конкретные задачи, ведется между самими же левыми группами, которые не жалеют желчи и грязи для нападения друг на друга. Оно и понятно. Взаимные осуждения, расколы и исключение несогласных оказываются ЕДИНСТВЕННОЙ реальной политикой, в которой подобные активисты готовы участвовать. А поскольку нет никакой политической практики, и нет никакого критерия, позволяющего отличить принципиальные разногласия от второстепенных и тактических, то любые разногласия в группе становятся поводом для раскола и исключения несогласных. Впрочем, возможно и обратное — люди продолжают оставаться вместе во имя «толерантности» и «единства», в условиях, когда на самом деле между ними нет ничего или почти ничего общего.

Наслаждение левых — говорить правильные слова о неправильном мире. Чем более неправильным с нашей точки зрения является мир, тем больше удовольствия мы получаем критикуя его. А вот практические действия по изменению мира не могут доставить такого удовольствия. Поскольку мир нельзя изменить одномоментно, то любые наши действия являются частичными, неполными, реформистскими и оппортунистическими. Как бы радикальна ни была практическая политика, всегда можно теоретически вообразить нечто ещё более радикальное, и тем самым обоснованно обвинить каждого, кто занимается практической политикой в оппортунизме. И чем меньше критик занимается политической практикой сам, тем легче ему формулировать свои обвинения.

Разумеется, академическая и сектантская левизна отнюдь не исключает практики. Можно придумать себе тысячи практических дел и заниматься ими с утра до вечера, можно раздавать листовки, никак не оценивая их влияние на читателей, можно публиковать газеты и поддерживать сайты, не интересуясь тем, сколько народу их читает и какое они оказывают влияние на читающих. Левизна сектантско-академического толка, распространенная в нашем отечестве, исключает не практическую деятельность, она исключает лишь необходимость политической практики. В том смысле, что политика есть искусство возможного. И ещё в том смысле, что политические действия, это поступки, адресованные не группе хороших знакомых, а обществу в целом. Или, по крайней мере, значительной части общества. А общество должно об этих поступках как минимум узнать. Об этом как раз наши левые меньше всего заботятся. Цензура и информационная блокада для них является не препятствием, которое надо преодолеть, а универсальным алиби, позволяющим не заботиться о расширении аудитории.

Некоторую часть российских левых отличает любовь к профсоюзной борьбе, поддержка которой оказывается для них своеобразным оправданием: вот видите, мы же участвуем в повседневной работе! Да, для левых связь с профсоюзами вопрос принципиальный и, можно сказать, обязательный. Только не надо забывать и оборотной стороны дела: борьба профсоюзов является самым консервативным из всех видов классовой борьбы, самой оборонительной и самой бюрократизированной работой. Она необходима, но чтобы её делать так, как она сегодня делается — без стратегической перспективы, без больших задач, без связи с политикой, далеко не обязательно быть марксистом или человеком, глубоко знакомым с левой теорией. Да, когда мы видим немногих левых радикалов, ставших хорошими профсоюзными организаторами (а таких случаев, кстати, единицы) это всё-таки огромный шаг вперед, потому что Ленин не зря назвал профсоюзы «школой коммунизма». В том смысле, что это школа практической работы, требующей соизмерять и соотносить абстрактную идеологию с требованиями реальной жизни.

Что касается подавляющего большинства людей, называющих себя левыми в сегодняшней России, то они клянутся рабочим классом, испытывая пренебрежение к реальному повседневному бытию этого самого класса, да и вообще к его конкретным представителям — кроме наиболее передовых (каковыми являются исключительно приверженцы правильной идеологии в исполнении соответствующей группы).

Российские левые сегодня не только аполитичны, но и слабо заинтересованы в социальной практике. Они — комментаторы, а не участники. Но даже в этом качестве они ведут себя весьма своеобразно. Ибо далеко не каждое событие достойно их внимания. Текущие вопросы левые активисты у нас делят на те, что достойны их внимания, и те, что их внимания и интереса недостойны. Как назло, именно вопросы, особенно их увлекающие, не вызывают ни малейшего интереса и движения в обществе (включая, кстати, и большинство рабочих). И наоборот, вопросы, вызывающие общественный интерес, по большей части не удостаиваются внимания левых.

Конечно, надо сделать скидку на политику правящих кругов, на манипуляции масс-медиа, пропаганду и господствующую культуру — вся система идеологической гегемонии при капитализме направлена на то, чтобы маргинализировать, изолировать не только противников системы, но и вытеснить за пределы общественного внимания события и вопросы, принципиально важные для формирования политической альтернативы. Но странным образом, для левых эта политика правящих кругов является не препятствием, которое надо преодолеть, а оправданием для собственного счастливого безразличия к реальной жизни общества. Гегемония подразумевает присутствие в общественной дискуссии, влияние на неё. Для того, чтобы быть услышанным, надо обращаться к аудитории. И говорить о том, что она готова слушать. Не игнорировать возникающие в обществе вопросы, а давать на них свои ответы. Причем давать их в такой форме, в какой они будут восприняты. Для того, чтобы обществу стали интересны вопросы, значимые для левых, мы сами должны реагировать — по своему, со своих позиций — на все вопросы, значимые для общества.

Левые любят волнения, протесты и конфликты. Но если тема конфликта не является для них заранее запланированной, подходящей под их (субъективные интеллигентские) понятия о «классовости» или «политике», то они в событиях не участвуют, стараясь их демонстративно не замечать (как было, например, с протестами автомобилистов). Тут левые радикалы страшно похожи на пропагандистов и идеологов власти, хоть и руководствуются несколько иными исходными постулатами. То, что нам не нужно, того и нет. Затем, когда конфликт разрастается до чрезвычайных масштабов, когда игнорировать его невозможно, они могут с внезапным энтузиазмом броситься в него, но не для того, чтобы повлиять на развитие, направление процесса или его идеологическое, политическое содержание, а исключительно в русле демократической солидарности, прибавляя свои не слишком многочисленные тела к стихийно сложившейся массовке. Можно выйти и с либералами и с защитниками разрушаемых коттеджей, которых вчера ещё игнорировали по причине их буржуазности. Можно помахать флагами на обочине чужого митинга. Можно добавить к его резолюции два-три «политических» требования, прекрасно зная, что они не только не будут выполнены, но и не связаны с повесткой дня митингующих. Правда, разозленная толпа охотно поддерживает антиправительственные лозунги, но не потому, что готова систематически и активно бороться за отставку правительства или уж тем более за политическую альтернативу, за смену власти. Скорее, политические лозунги используются социальными движениями как инструмент своеобразного шантажа: если вы вернете нам право торговать подержанными иномарками или отмените повышение транспортных тарифов, мы перестанем требовать отставки премьер-министра. Для того, чтобы сделать движение политически эффективным, нужны не декларативные антиправительственные лозунги, а система требований, связанных друг с другом и расширяющих социальную базу протеста. Вот тут-то очень бы потребовался интеллектуальный ресурс левых, их теоретические знания, которые можно было бы, наконец, применить на практике. Но, увы, увы…

Наши левые любят скучное кино и заумные книги, перегруженные философской лексикой и красивыми, непонятными терминами. Это язык посвященных. Такой язык очень хорош для закрытой касты, всячески заботящейся о самоограничении, о том, чтобы, не дай бог, не впустить в свою среду посторонних и новичков, не прошедших долгий и сложный процесс проверки и инициации.

Идеология сводится к набору готовых формул, соответствие которым и определяет меру левизны. Ключевой вопрос — об изменении общества, практическом преобразовании, имеющим место здесь и сейчас, при нашей жизни, затрагивающем непосредственное существование миллионов людей — не стоит принципиально.

Ещё один способ обеспечить себе нравственное алиби состоит в постоянных ссылках на репрессии, полицейское и административное давление государства. Однако почему-то в других странах и в другие исторические эпохи давление было несравненно большим (даже антиглобалисты в Европе сталкиваются с куда более жесткими полицейскими мерами), и всё же оно не остановило развитие движения. Может быть дело не во власти, а в обществе? И в том, что к левым не столько враждебна власть, сколько безразлично общество? И только ли общество в этом виновато, или левым следовало бы более критично относиться к самим себе?

Разумеется, позиция подобных революционеров без революции кажется им самим нравственно комфортабельной и морально безупречной. Между тем извне картина выглядит несколько иначе. Сектанты, считающие себя революционерами, по большей части люди крайне циничные, поскольку искренне верят, будто участие в "революционной борьбе" освобождает их от каких-либо моральных обязательств по отношению к буржуям, реформистам, ревизионистам, обывателям и вообще кому-либо кроме других настоящих революционеров, под которыми они понимают исключительно членов своей группы и людей своего ближнего круга. Поэтому чем более они искренни в своих убеждениях, тем больше у меня оснований не верить ни единому их слову. Обмануть, подставить инакомыслящего или более преуспевшего в своей работе левого они сочтут за доблесть, в лучшем случае, сделают это с полным безразличием и неизменной уверенностью в своей правоте и чистоте.

Ситуацию можно изменить. Больше того, это можно сделать сравнительно легко — надо только изменить самих себя. Вопреки тому, что говорят моралисты и проповедники, сделать это намного проще, чем изменить общество.

Надо лишь признать проблему и взяться за её решение.

http://www.rabkor.ru/authored/5519.html

АНТИФАШИСТСЬКА КОНФЕРЕНЦІЯ У КИЄВІ

21 березня 2010 року у Києві працювала всеукраїнська конференція „Запобігання росту ксенофобії: у пошуках спільних стратегій”, організована Правозахисним фондом ім. Р. І. Марочкіної за підтримки Фонду Рози Люксембург (ФРН). Вона стала підсумком цілої низки „круглих столів”, що відбулися протягом останніх двох місяців у різних регіонах України, в тому числі – в Одесі (див. http://pomidor.blox.ua/2010/03/ANTIFAShISTSKIJ-ldquoKRUGLYJ-STOLrdquo-V-ODESSE.html).

Мета конференції – не тільки зібрати разом активістів молодіжного антифашистського руху для обміну досвідом та інформацією, вироблення спільної стратегії дій, але й налагодити діалог між ними та легальним сектором – юристами, правозахисниками, представниками громадських організацій.

Учасники конференції вислухали доповіді про ситуацію з расизмом, ксенофобією та ультраправим рухом у регіонах, зроблені представниками Львову, Одеси, Дніпропетровська, Тернополя, Харкова, Чернігова, Криму та Києва. Приємно вразив той факт, що доповідачі, здебільшого молоді антифашисти, продемонстрували розуміння соціальних причин вуличного фашизму, висловлювали чітку антикапіталістичну позицію.

У рамках конференції працювали дві секції. Перша була присвячена аналізові законодавчої бази та практики державних органів у сфері попередження та протидії расизму та ксенофобії, друга – протистоянню поширенню ультраправих настроїв у молодіжному середовищі.